Отрывок из сценария Эйзенштейна к Части 2 "Ивана Грозного": Фёдор Басманов и серёжки

Яростно метет метель. Скачут опричные кони. С гиком сквозь метель опричники мчатся - расправу чинят.
Скачут кони.
Метет метель.
С воем метели слова опричной клятвы сливаются.
С воем по окружным улицам метель гуляет. Бояр, волоком тащимых, смехом провожает...

От вечерни к дому боярыня спешит. Добежала до дому, глядит - полон двор опричников.
А на воротах собственного дома - боярин висит. В снег без чувств грохнулась боярыня...

А опричники через двор боярскую казну в царскую казну тащат...
Ими сам Басманов-отец распоряжается...

А меньшой Басманов - Федька - в хоромах разгромленных гонится за девушкой, в угол зажал.
Это дебелая, перезрелая девица.
Между ними стол. Федька - через стол. Девушка в угол забивается.
Басманов бросился к ней... Неожиданно кричит: "Дура, да я не за тем... За сережками!"
Этого никак не ожидала девица, от обиды в обморок грохнулась.

Федька снимает с нее серьги. Подручный утаскивает девицу.
Федька любуется сережками. Сам нарядно одет, причесан.

Вдруг тяжелая рука хватает Федора за шиворот. Перед Федькою - отец Басманов.
"Федор, брось! Не для грабежа опричнина создана. Но для царского суда и расправы".
Отнял серьги у сына.
В собственный карман глубокий, объемистый вложил...
Сокрушенно вздохнул Федор.

В глубине добро боярское выносят.
С воем мчатся опричники.

“Ivan the Terrible as Renaissance Prince” by Michael Cherniavsky. Slavic Review, 1968, p.195-211

Иван Грозный. Со старинной немецкой гравюры на дереве. XVI в.

The image of the "Terrible Tsar" struck the imagination of his contemporaries with such force that it continued to tower in Russian consciousness until quite recent times. In chronicles and tales, folk songs and stories, and in historiography from Karamzin on, Ivan IV remained alive, more vivid even than Peter the Great. And the impact was not restricted to Russians; beginning with the Dutch, English, Italians, Danes, and Germans - adventurers, diplomats, merchants, prisoners, mercenaries, who visited the Russia of Ivan IV - the Tsar left an impression in West European minds such that today men who know nothing about Russia or its history will know the name of Ivan the Terrible.

The essence of the image seems to be conveyed by the epithet earned by Ivan. Certainly in modern Western Europe der Schreckliche, the Terrible, the Dread, le Terrible, or il Terribile evokes endless executions, tortures, arbitrary and overwhelming terror, a historical landscape bathed in blood and ruled by a monstrous tyrant. And, in the final analysis, for Russian historians, too, Groznyi meant the same things. Debate and discussion about the significance and direction of Ivan’s policies, and of his reign in general, are still going on, more vigorously than ever before, but from Karamzin in 1818 to Veselovskii and Zimin today the historians have tended to stumble over this epithet and then hold on to it; whatever one fails to explain about Ivan or any of his actions, there is always that personal epithet to fall back on, the epithet which symbolizes sadism, or pathological fear, or sheer madness - but in any event, the irrational, beyond or outside cultural or social patterns.

It would be foolish to argue that the personality of Ivan IV is irrelevant for an understanding of his reign, that is, his actions and policies. Recently, in fact, we have come into possession of very concrete evidence which may explain the monstrous aspects of Ivan’s personality: the results of the study of Ivan’s skeleton, removed from the tomb in the Arkhangel'skii Cathedral some three years ago, show that he must have suffered horribly for many years from osteophytes, which virtually fused his spine. But the personality of Ivan does not explain sufficiently the image of the "Terrible Tsar", for at least two reasons. First, the epithet Groznyi, the Terrible, did not have the meaning which is assigned to it now. And, second, Ivan the Terrible seems to have lived in an age of "terrible" rulers: Richard III and Henry VIII in England, Louis XI in France, Philip II in Spain, Sigismondo Malatesta in Rimini, Cesare Borgia and his father Pope Alexander VI, Christian II of Denmark; all of them were monstrous and terrible, and all of them, virtually at the same time, seem too much of a coincidence.

"Иван Грозный" Сергея Эйзенштейна: Non est magnum ingenium sine mixtur dementiae

Перевод вот этой моей статьи

Прежде всего - было бы неверно рассматривать фильм "Иван Грозный" как фильм-биографию, как историческую картину. Стилизация под оперу и шекспировские пьесы ("Гамлет", "Король Лир", "Макбет") бросается в глаза: Эйзенштейн сам определял этот фильм как "трагедию в духе Шекспира". И в самом деле: "Иван Грозный" рассказывает об историческом Иване IV столько же, сколько "Гамлет"- об историческом Амлете 12 века.

"Иван Грозный" приносит в жертву историчность ради гладкости повествования: хронология неверна, многие факты изменены или опущены. Навскидку: Иван IV был только официально женат 4 раза, его венчал на царство митрополит Макарий, а не епископ Пимен, Ефросинья Старицкая не единственная возглавляла боярскую оппозицию, Владимир Старицкий не был слабоумным, Григорий "Малюта" Скуратов появился при дворе гораздо позже описываемых событий, род Басмановых был старинным боярским родом, на западе Русь сражалась не за выход к морю (Водская пятина, где сейчас Петербург, будет потеряна только после Смуты), а за прибалтийские крепости, и т.д.

При помощи намеренных неточностей и обобщений Эйзенштейн подчёркивает, что он создаёт не фильм-биографию, и не исторический эпик, а многослойную вневременную притчу, затрагивающую множество тем. Это фильм о тирании? О человеке, присваивающем себе роль бога? Или об одиночестве на вершине? О дороге в ад, вымощенной благими намерениями? О мести и возмездии - цикле насилия, который невозможно разорвать?... Как и с улыбкой Джоконды - множество интерпретаций возможны и одинаково верны.

"Иван Грозный" сочетает в себе как элементы европейского, шекспировского театра, так и восточные театральные традиции с их подчёркнутым вниманием к жесту, позе, движению. Лица персонажей кажутся вдохновлёнными полотнами мастеров Возрождения, но их пластика, язык тел сформирован под влиянием театра кабуки, с которым Эйзенштейн был хорошо знаком. И, конечно, пекинской оперы: неудивительно, учитывая  дружбу Эйзенштейна с Мэй Ланьфаном, знаменитым исполнителем женских ролей, которого Эйзенштейн снимал во время визита Мэй Ланьфана в СССР в 1935. 

На мой взгляд, влияние на Эйзенштейна восточного театрального искусства, которым он так увлекался, сильно недооценено:

"Иван Грозный" Сергея Эйзенштейна: фотографии со съёмок

Non est magnum ingenium sine mixtur dementiae

Sergei Eisenstein's Ivan the Terrible is far more than a historical biopic about the first Russian tsar. Instead, it is a deeply stylized, symbolic tragedy, drawing from theatrical traditions and Shakespearean plays such as Hamlet and Macbeth. Eisenstein deliberately distorts historical accuracy in favor of artistic expression, creating a multi-layered narrative that invites endless interpretations. From its operatic performances and abstract visuals to its exploration of power, tyranny, and human fallibility, Ivan the Terrible is a timeless parable that challenges viewers to look beyond the historical Ivan IV and into the universal themes of ambition, cruelty, and isolation.