среда, 18 ноября 2026 г.

Михаил Чернявский. Иван Грозный как государь эпохи Возрождения

Американский историк русского происхождения Михаил Чернявский (Michael Cherniavsky) посвятил образу и политической идеологии Ивана IV ряд фундаментальных работ, став одним из пионеров сравнительного изучения правления первого русского царя. Наиболее известна его программная статья "Иван Грозный как государь эпохи Возрождения" (Ivan the Terrible as Renaissance Prince), опубликованная в журнале Slavic Review в 1968 году.

Иван Грозный. Со старинной немецкой гравюры на дереве. XVI в.

Образ "грозного царя" с такой силой поразил воображение современников, что вплоть до совсем недавнего времени продолжал господствовать в русском сознании. В летописях и сказаниях, в народных песнях и преданиях, в историографии начиная с Карамзина Иван IV оставался живой фигурой, даже более яркой, чем Пётр Великий. Впечатление, произведённое царём, далеко вышло за пределы России. Начиная с голландцев, англичан, итальянцев, датчан и немцев, побывавших в России Ивана IV, будь то искатели приключений, дипломаты, купцы, пленники или наёмники, его образ так прочно запечатлелся в сознании западноевропейцев, что и сегодня имя Ивана Грозного знакомо людям, которые ничего не знают ни о России, ни о её истории.

Суть этого образа, по-видимому, выражает прозвание, которое заслужил Иван. Во всяком случае, для современной Западной Европы der Schreckliche, the Terrible, the Dread, le Terrible или il Terribile вызывают в памяти бесконечные казни, пытки, произвольный и всепоглощающий террор, залитый кровью исторический мир под властью чудовищного тирана. В конечном счёте и для русских историков слово "Грозный" означало то же самое. Споры о смысле и направлении политики Ивана и о его царствовании в целом продолжаются, причём ожесточённее, чем когда-либо. Однако историки, от Карамзина в 1818 году до Веселовского и Зимина в наши дни, словно спотыкаются об это прозвание, а затем за него же и цепляются. Когда что-либо в Иване или в его поступках не поддаётся объяснению, всегда можно сослаться на личное прозвание, которое символизирует садизм, патологический страх или попросту безумие. Во всех этих случаях речь идёт об иррациональном, лежащем за пределами культурных или общественных закономерностей.

Было бы нелепо утверждать, что личность Ивана IV не имеет значения для понимания его царствования, то есть его поступков и политики. Недавно, в самом деле, в нашем распоряжении появились вполне конкретные сведения, которые, возможно, помогают объяснить чудовищные стороны его личности. Исследование останков Ивана, извлечённых около трёх лет назад из гробницы в Архангельском соборе, показало, что он, должно быть, много лет испытывал страшные мучения из-за остеофитов, практически сковавших его позвоночник. Однако одной личности Ивана для объяснения образа "грозного царя" недостаточно по меньшей мере по двум причинам. Во-первых, прозвание "Грозный" имело иной смысл, чем тот, который ему приписывают теперь. Во-вторых, Иван Грозный, похоже, жил в эпоху "грозных" правителей. Ричард III и Генрих VIII в Англии, Людовик XI во Франции, Филипп II в Испании, Сиджизмондо Малатеста в Римини, Чезаре Борджиа и его отец папа Александр VI, Кристиан II Датский - все они были чудовищны и грозны. То, что все они появились почти одновременно, едва ли простое совпадение.

Филологическая сторона вопроса проста. Слова "грозный", "грозно" и "гроза" обозначали ужас, но основным значением слова "грозный", особенно применительно к власти, было "внушающий трепет". Уже в XIV веке править своим княжеством "грозно" означало внушать трепет и держать злодеев в страхе. Иначе говоря, первоначально "грозный" значило то же, что английское awful в старом смысле или итальянское terribile в прозвании папы Юлия II, il Papa Terribile. В этом прозвании выражался трепет перед папой. Именно в таком смысле слово "грозный" иногда применяли к Ивану III, деду Ивана IV. Если обратиться к более ранним временам, "грозными" можно назвать величественные изображения Христа Вседержителя, сурового, даже гневного, внушающего такой трепет, что зритель падает на колени. Такова, например, икона XIV века "Спас Ярое Око", ныне находящаяся в Третьяковской галерее в Москве. Поэтому мы можем перенести внимание с личности Ивана IV на образ "грозного царя" как правителя и от толкования личного прозвания Ивана IV перейти к краткому описанию общества, в котором это слово обозначало определённый способ правления или функцию власти, выходя далеко за рамки осуждения.

Нетрудно перечислить черты, которыми Россия XVI века отличалась и от северной, и от южной Европы. Сходства, однако, по большей части оставались без внимания, а для наших целей они интереснее. Начнём с первых, поверхностных впечатлений. В глазах европейских путешественников Москва была большим городом, куда обширнее Лондона, хотя дома в ней были деревянными, а улицы вымощены брёвнами. Кремль, его стены, большие соборы и государев дворец, был по большей части построен итальянскими зодчими в конце XV и начале XVI века. В Москве Ивана IV жило немало итальянских художников и переводчиков, немецких ремесленников и врачей, и особого внимания они к себе не привлекали. Во всяком случае, ничто не свидетельствует о столь бурной реакции на присутствие иноземцев, какую оно вызывало полтора века спустя, при Петре Великом. Западные путешественники, судя по их свидетельствам о русской одежде, обычаях и манерах, замечали на удивление мало серьёзных отличий от Запада. Русских, конечно, называли варварами и народом пьяниц, но то была великая эпоха взаимной брани между народами, в которую "пьяница" было ещё мягким прозвищем. Одни западные наблюдатели считали мужскую русскую одежду, разумеется, одежду знати, восточной, то есть турецкой, по фасону. Другие верно определяли её как венгерскую или польскую. Женская одежда в России так походила на западную, что не вызывала замечаний. Царский двор поражал гостей роскошью и пышностью. Ни Иван IV, ни его двор никому из них не казались экзотическими или странными. Они почитали за честь целовать царю руку, и единственный упрёк, прозвучавший у нескольких наблюдателей, касался поистине ужасных манер Ивана за столом.

Всё это позволяет предположить, что Москва Ивана Грозного имела немало общего с западными городами. И в зодчестве, и в одежде, и в придворном этикете многочисленные приезжие из Северной Европы находили в ней знакомые черты. Разумеется, это черты внешние. Заглянем чуть глубже. В 1520-1530-х годах митрополит всея Руси Даниил написал много поучений, обличавших нравы русской знати. По ним можно составить собирательный портрет московского щёголя. Прежде он брил голову, а теперь носил длинные завитые волосы, а порой даже парик. Великий князь Василий III, отец Ивана Грозного, сбрил бороду, но настоящий щёголь выщипывал волосок за волоском, чтобы лицо стало совсем гладким. Тогда можно было пользоваться помадами, пудрами, тенями для век и краской для губ, которые так возмущали митрополита. Щёголь сохранял гибкость тела с помощью бесконечных притираний, благовоний, масел и массажа. Его воротник был так высок и так жёсток от драгоценных камней, что он едва мог повернуть голову. На руках у него было столько перстней, что пальцы не сгибались. Сапоги были так легки и высоки, что ходить в них приходилось учиться, а камней на них было на целый королевский выкуп. Хуже всего было то, что этими нарядами и красотой старались прельстить прежде всего других мужчин. Даниил снова и снова громил однополые связи среди русской знати, как молодой, так и пожилой. Перед нами словно миньон Генриха III в пору расцвета французского Возрождения. Как далёк от него привычный образ русского боярина, косматого, грузного, грубого и неповоротливого.

Портрет щёголя тоже касается сравнительно внешних черт. И всё же он даёт почувствовать атмосферу, которую можно назвать атмосферой "русского Возрождения" и которая во многом сходна с атмосферой Возрождения в Северной Европе. Этот ряд параллелей можно значительно расширить. Колдовство, алхимия, астрология, ереси, диковинная восточная медицина появились в Москве, как несколько раньше появились в Англии, Франции, Нидерландах и Германии. По крайней мере в Северном Возрождении эти явления выдают чувство неуверенности, распад прежних форм и связей, поиски новых ценностей в зыбком мире, живущем ожиданием конца и полном таинственных сил и опасностей. Можно предположить, что такая атмосфера существовала и в России Ивана Грозного. Причины, по которым она сложилась в России конца XV и в XVI веке, к счастью, далеко выходят за рамки нашей темы. Обращаясь теперь к образу Ивана Грозного, будем помнить об этом отпечатке Возрождения на обществе, которое, в сущности, создало и питало его образ.

Для начала сопоставим его с другой фигурой правителя, традиционным русским князем Средневековья. Образцом нам послужит житие великого князя Дмитрия Донского, победителя татар в великой битве на Дону в 1380 году. Написанное в начале XV века житие даёт краткое определение христианского государя. Как правитель Дмитрий был императором, царём, неизменно победоносным, справедливым и всемогущим. Как человек он жил подобно монаху, непрестанно молясь и помня о своём человеческом ничтожестве. Князь изображён в рамках христианского учения о власти, известного на Руси прежде всего в формулировке византийского писателя Агапита: "По власти своей правитель подобен Богу… как человек он лишь прах". По житию все усилия великого князя Дмитрия были направлены на то, чтобы жить в согласии с этим христианским принципом, воплощённым в двойственном образе царя и монаха. Как государь он был богоподобен, а как человек — смиреннейшим из смиренных, монахом, столь смиренным, что уподобился ангелам и за свои труды был причислен к святым.

Образ средневекового правителя определялся его обязанностями, которые в идеале были довольно просты. Ему надлежало вершить правосудие и защищать веру. Справедливость его суда зависела от близости к Богу, а защита веры - от благочестия. Отсюда и формульные эпитеты: боговенчанный, боголюбезный, богоизбранный, благочестивейший, православнейший, боголюбивый великий князь и так далее. Эти эпитеты сохранялись и за Иваном Грозным, напоминая, что он оставался христианским правителем, как и европейские государи эпохи Возрождения. И всё же образ грозного царя мало похож на образ святого христианского князя.

Из каких черт складывался этот образ? Снова начнём с внешнего. И русские, и иностранцы единодушно отмечали необыкновенную начитанность и ум Ивана, так что большинство историков считают само собой разумеющимся, что царь Иван был самым образованным русским человеком своего времени. Насколько он действительно был начитан, здесь второстепенно. Существенно то, что учёность, образованность и мудрость стали новыми достоинствами русского государя. Мудрость ценилась издавна, но понимали её прежде всего как духовное качество. Если великие князья киевские или московские и были хорошо образованны, из житий и летописей мы об этом ничего не узнаём. Достоинства образованности и мудрости, которые мы связываем с Возрождением, выражались для Петрарки, Поджо или Пико делла Мирандолы в риторике - сознательно выработанном стиле устной и письменной речи, в котором проявлялись склад мысли человека и умение осмысленно распоряжаться своей учёностью. Тем примечательнее, что царь Иван был первым русским правителем, который попробовал себя как писатель. Главный памятник его риторического мастерства - его переписка, особенно первое послание князю Андрею Курбскому, бывшему доверенному воеводе и советнику Ивана, который изменил царю и бежал на службу к его главному врагу, государю Польши и Литвы. Из своего убежища Курбский написал Ивану, и царь ответил ему потоком обличений, риторических фигур и исторических рассуждений, прибегнув практически ко всем литературным формам, кроме поэзии. Оценка его риторики здесь несущественна. Достаточно сказать, что царь сознательно стремился писать риторически и литературно, хотя и чувствовал нужду оправдываться: "Ты скажешь, что, сколько я ни ворочаю слова туда и сюда, всё твержу одно и то же". Курбский, отстаивавший старый порядок и идеал благочестивого, подобного Христу государя, прекрасно знал, чем больнее всего задеть Ивана. Особенно язвительно и метко он нападал на его писательское умение, упрекая царя в беспорядочности изложения, смешении метафор, многословии, повторах и неуместных примерах. Иначе говоря, обвинял его в неумении владеть и формой, и содержанием собственной мысли.

И всё-таки риторика, как бы важна она ни была, служила средством выражения идей. Чтобы понять, что означал "грозный царь", обратимся к самому очевидному источнику, самому царю Ивану. Он сам дал характеристику "грозного" правителя. Тон его несколько оправдательный. Иван отвечал на обвинения Курбского в том, что его правление основано на терроре, и пытался защитить свою позицию.

В своих рассуждениях Иван, бесконечно повторяясь, отстаивал три основных положения. Первое - необходимость и законность самодержавия. Русский царь был самодержцем. Такова надлежащая и естественная форма правления для всего мира, и особенно для России, которой всегда правили самодержцы, предки Ивана. Курбский богохульствовал, по сути утверждая, что рабы должны править своими господами. Если бы Иван последовал его совету и стал слушаться советников, он повёл бы себя как раб и предал бы священное вверенное ему дело. Изменив своему природному государю, Курбский погубил бессмертную душу. Иван поставил бы под угрозу собственную душу, если бы не исполнил возложенного на него Богом долга. Самодержавие было законно, освящено свыше и совершенно необходимо. Отсутствие самодержца означало слабость государства, будь то Россия, Рим или Константинополь, а за слабостью следовали разорение врагами и окончательная гибель. Лишь при самодержце государство могло процветать, и мерой этого процветания Иван считал военную силу, применяемую для защиты России или для завоевания Казани, Астрахани и древних русских земель под польско-литовской властью.

Самодержавие было необходимо для защиты и расширения государства, то есть для целей, вполне традиционных для средневековой мысли. Внутри страны у него была ещё одна функция - вершить правосудие. Это тоже традиционная обязанность средневекового правителя, но в понимании правосудия, втором из основных положений Ивана, акцент существенно смещался, даже если сам принцип оставался прежним. "Видишь, даже апостол велит спасать страхом. И при благочестивейших царях найдётся немало примеров самых тяжких и жестоких наказаний. Неужели ты в безумии своём думаешь, что царь должен всегда поступать одинаково, невзирая на время и обстоятельства?.. Тогда все царства распадутся от нестроения и междоусобиц… Вспомни величайшего из царей, Константина, как он ради царства убил собственного сына! А князь Фёдор Ростиславич, твой предок, сколько крови пролил в Смоленске, да ещё в пасхальные дни! И всё же их причислили к святым. А что сказать о Давиде, избраннике Божием? Когда его не пустили в Иерусалим, он повелел перебить жителей, хромых и слепых". Иван снова и снова настаивал на этом свойстве самодержца. "Царям во все времена надлежит быть осмотрительными и рассудительными, когда кроткими, а когда жестокими, милостивыми к добрым и жестокими к злым. Коли это не так, то он и не царь". Царь правил страхом рассудительно, то есть сознательно, и страхом спасал людей, их души и тела. Он обязан был делать это, даже если ему самому такой образ действий был противен. Порой, утверждал Иван, ему не хотелось карать, но он должен был исполнять свой долг, иначе государство пало бы и Россию постигла бы гибель. Повторим, принцип строгого, даже сурового правосудия был известен давно и выражался в средневековой политической теории учением о двух мечах, духовном и светском. Новым был упор на силу страха, на сознательное и обдуманное применение террора как орудия политики и самого правосудия. Можно возразить, что и это представление восходит к средневековой традиции, ведь грешник должен видеть грозного судию и в Боге, и даже во Христе. Тем любопытнее третье положение Ивана. Царь-самодержец, правящий с богоподобной грозой, находил основание этой грозы в немощной, сугубо человеческой природе. Начинал Иван вполне согласно канону: "Если я и согрешил в чём-либо малом в делах духовных и церковных, то по причине твоей измены. К тому же и я человек, а без греха нет ни одного человека, один Бог безгрешен". Он снова и снова подчёркивал, что он человек, всего лишь человек, а затем обвинил Курбского в том, что тот требует от царя, "который есть человек, больше, нежели позволяет человеческая природа". В конце концов Иван обвинил Курбского даже в ереси: "Я не почитаю себя бессмертным… Хотя я ношу венец, я знаю, что по природе столь же немощен, как и все люди. А то, что ты в своих умствованиях желаешь поставить меня выше законов природы, есть ересь".

Ответы Ивана были двойственны. Он делал то, чего делать не хотел, но не мог поступить иначе в силу своего царского долга и требований человеческой природы. Эти основания противоречили друг другу. Быть жестоким как царь означало быть добрым государем, править хорошо. Быть жестоким как человек означало грешить, хотя грех и естествен для человека. Однако и царский долг, и человеческая природа способствовали благому правлению, побуждая карать подданных, тоже грешных. Противопоставление божественного и человеческого в правителе у Агапита Иван переосмыслил как драматический конфликт, в котором худшее в человеке служило лучшему в правлении. Иван переживал эту драму лично и с наибольшей остротой, но в более приглушённом виде она отразилась и у его современников. Якоб фон Ульфельдт, датский посланник к Ивану, писал в 1575 году о несправедливых слухах, будто царь столь строг и жесток к подданным и так их поработил, что они ему повинуются. Несправедливость этих слухов, по Ульфельдту, состояла в том, что они приписывали жестокости Ивана неверные побуждения. Он был жесток потому, что иначе "они [его подданные] упрямы, непокорны и склонны ко всяким порокам". Якоб Рейтенфельс описывал Ивана как тирана и чудовище по жестокости, который, однако, читал челобитные подданных, лично выслушивал жалобы людей самого низкого звания, преследовал продажных должностных лиц и покровительствовал иноземцам, носителям цивилизации. Даниил Принц писал, что Иван ещё в юности замышлял великие дела, желая завоевать весь Восток, а затем обратиться к Северу и Западу и покорить их. Он признавал, что Иван был тираном, и объяснял это царской "страстью к властвованию". Жестокость была его личной чертой, обусловленной как его природой, так и malitia, порочностью его подданных.

Английские гости отзывались о Грозном царе ещё восторженнее. Дженкинсон писал, что "сей государь держится с великой простотой как со всеми своими вельможами и подданными, так и с чужеземцами, которые ему служат… И потому его не только любят вельможи и простой народ, но и крепко страшатся по всем его владениям, так что, думаю, нет во всём христианском мире государя, которого собственные подданные боялись бы больше или любили сильнее… Соколиной охотой, ловлей зверя и прочими забавами… он мало увлекается, но… радение проявляет в двух вещах: во-первых, в служении Богу… а во-вторых, в том, как подчинить и победить своих врагов". Сходный образ Ивана, великого и честолюбивого завоевателя, нарисовал сэр Джеймс Горсей. Свои воспоминания он писал уже после смерти Ивана и мог закончить их мыслью, что "необузданное честолюбие и человеческая мудрость, по-видимому, суть безумие перед всемогущей силой и волей Всемогущего". У портрета Грозного царя, нарисованного этими западными авторами, есть несколько отчётливых черт. Он грозен, жесток и суров в силу своего нрава, безмерного честолюбия и злобы, malitia, его подданных. И всё же этого чудовища и тирана боятся и горячо любят за то, что он вершит справедливый суд для всех, внушает трепет, бережёт и приумножает своё государство.

Разумеется, можно возразить, что свидетельства эти западноевропейские, точнее, северо-западноевропейские, и потому ничего не говорят о "русском Возрождении". В них и вправду предстаёт государь XVI века, государь Возрождения, но портрет написан на Западе. Тем поразительнее, что между этими западными свидетельствами и русскими изображениями Грозного царя, особенно в исторических сочинениях Смутного времени, обнаруживается так мало различий. Русские авторы выражают свои мысли менее отчётливо, а террор касается их гораздо непосредственнее. И всё же они принимают образ справедливого тирана так же, как Горсей или Рейтенфельс.

Однако и русские, и иноземцы описывали именно Ивана IV. В известном смысле это были объяснения задним числом, попытки осмыслить то, что существовало или действительно произошло, и портреты одного определённого человека, царя Ивана Васильевича. Это не умаляет ценности свидетельств. Важно, как авторы видели конкретного человека и какими ценностями руководствовались в своих суждениях о царе Иване. Но был ли Иван IV единственным «грозным царём» или таким вообще представляли себе правителя в ту эпоху?

Один из ответов на этот вопрос дают два источника. Первый - сочинения Ивана Пересветова, представителя служилого дворянства, поданные им Ивану в 1549 году, когда царю было девятнадцать лет. Второй - так называемая "Валаамская беседа", написанная в 1551 году, во время работы Стоглавого собора, когда Ивану был двадцать один год. Иными словами, оба сочинения носили программный характер. В них говорилось о том, как совсем ещё молодому Ивану следовало поступать, чтобы стать истинным и великим царём и, разумеется, оправдать надежды авторов.

Пересветов представлял служилое дворянство, чьё положение было связано со становлением новой централизованной монархии. В основе его политической теории лежало неприятие аристократии. Своевольная, непокорная, продажная и себялюбивая знать была повинна в упадке и гибели великих государств. Поэтому великим монархом был тот, кто упразднял все привилегии знати и отвергал её притязания. В мысли Пересветова, как и у Ивана, заметна особая приверженность основополагающим историческим примерам. Исходные представления у него христианские, но обоснование строится на истории. Отсюда первенство Библии и христианской истории, с явным упором на Ветхий Завет, и отсутствие ссылок на богословские авторитеты.

Главным делом государя, по Пересветову, была правда, то есть справедливость. Иными словами, мало было скоро, беспристрастно и строго судить всех, кто приходил искать суда. У правды была и общественная сторона. Она означала защиту бедных от богатых и сильных, искоренение продажности, награду достойным - тем, кто хорошо служит государству. Пересветов целиком вывел правду за пределы традиционного средневекового христианского понимания. Образцом ему служил мусульманский султан Магомет Завоеватель, которому в "Сказании о Магмете-салтане" он вложил в уста слова "Бог любит правду превыше всего". Пересветов пошёл ещё дальше, заставив христианского князя Петра, воеводу Валашского, воскликнуть: "Бог не веру [государя] любит, а правду".

Таким образом, правда могла существовать независимо от благочестия, православия или даже христианства вообще. Злейшим её врагом оказывалась кротость, мягкость и доброта. Именно доброта вела государство к гибели, ведь при ней виновных оставляли без наказания, сильных не обуздывали, продажных прощали. Пересветов снова и снова соединял правду с грозой - справедливость со страхом или трепетом. Он льстил молодому царю: "Писали о тебе… что ты мудрый и грозный государь" и "Учёные мужи и философы пишут о благочестивом великом русском царе и великом князе Иване Васильевиче, что в царстве его… великая мудрость, правда и гроза неправедным". Султан Магомет, превознеся правду как самое угодное Богу, продолжал: "Не может царь править царством без грозы. Так царь Константин [Константин XI, последний император Константинополя] дал волю своим вельможам и веселил их сердца… а вся земля и всё царство плакали и утопали в бедах. И за это разгневался Господь Бог на царя Константина… святым и праведным гневом Своим".

Когда Пересветов писал о бедных и обиженных, он, очевидно, имел в виду людей иного круга, чем массы бедных крестьян или горожан. Угнетённые в его глазах и были достойными. Это были ратники, воины, числом и искусством которых измерялась сила всего государства. Пересветова чрезвычайно занимало и то, что он называл воинской наукой, и боевой дух воинов. Главное его обвинение против знати состояло в том, что она своим своеволием и пагубной лестью государю укрощала и размягчала войско. "И как же земному царю обойтись без войска? Царь велик и славен своими воинами… Щедрость царя к воинам - мера его мудрости". Войско должно было защищать государство и извне, и изнутри, ибо "когда земля порабощена, творятся в той земле всякие злодеяния: убийства, грабежи и обиды". У войска были и наступательные задачи. В житии Дмитрия Донского великого полководца сравнивали с Иисусом Навином или царём Давидом. Пересветов предлагал царю Ивану иной идеал - славу, которую можно обрести, уподобившись Августу и Александру Македонскому, людям, чья "слава велия вовеки".

Весь этот круг идей даёт богатую пищу для размышлений, но пока остановимся на одной его стороне. Было бы несправедливо называть Пересветова сторонником империализма в современном смысле. Вместе с тем в его мыслях отразилось то, что можно назвать имперским идеалом - представление о славе, добываемой завоеваниями, широко распространённое на Западе в эпоху Возрождения и нашедшее выражение в западных свидетельствах об Иване. В самой России намёки на этот идеал встречаются и у других авторов. Традиционным лозунгом внешней политики московских великих князей было "собирание русских земель", их возвращение из-под власти литовцев, поляков и ливонских рыцарей. Завоевание Иваном обширных татарских земель на востоке требовало иного обоснования. И вот в "Казанской истории", прославляющей взятие ханства молодым царём, мы находим новое, имперское понимание завоевания. Победа над давним противником позволяет русскому государю достичь славы и могущества, на которые он вправе притязать, подобно тому как у Шекспира покорение Франции Генрихом V становится законным плодом английской имперской доблести и славы.

Как же государю, царю, создать и содержать войско, стяжать всю эту славу и вершить грозное правосудие? Для Пересветова ответ был ясен. Всё это достигается мудростью. О мудрости девятнадцатилетнего Ивана свидетельствовали "греческие философы и латинские доктора". Какую именно мудрость он имел в виду, Пересветов показал, предложив благочестивому православному русскому царю в качестве идеального правителя султана Магомета, иноверца. Иными словами, мудрость была светским качеством, независимым от веры и благочестия. Поэтому греки, которым на Руси не доверяли, и латиняне, которых считали раскольниками, могли судить о ней как люди учёные, а мусульманский правитель мог служить её образцом. Мудрость была природным даром, и всё же её можно было умножить: "Турецкий царь Магомет-султан и сам был мудрым философом благодаря своим турецким книгам, потом же прочёл он греческие книги [философов], переводя их слово в слово на турецкий, и так великая мудрость царя Магомета умножилась вдвое". Мудрость состояла в способности государя понимать, каково на самом деле его царство и в чём оно нуждается. Магомет умел отвергать дурные советы. Константин XI, погибший на стенах Константинополя, читал книги, написанные его вероломными вельможами, и, правя без грозы и пренебрегая войском, погубил государство. Путь к мудрости лежал через философию и учёность даже для христианского императора Константина. Таким образом, для Пересветова существенна была разница между хорошим и дурным философами на престоле. Благочестие христианского правителя и иноверие султана-философа отступали на второй план. По-настоящему мудрый правитель справлялся с главной задачей: сохранял своё государство и обеспечивал его процветание. Немудрый терпел поражение. В этом новизна объяснения, которое Пересветов дал падению Восточной Римской империи в мае 1453 года, когда турки взяли Константинополь. В XV веке на Руси откликнулись на это катастрофическое событие удивительно сдержанно именно потому, что причины казались совершенно ясными. По летописям, греки изменили православной вере, заключив Флорентийскую унию и приняв латинские ереси, и через несколько лет последовала Божья кара за их грехи. Пересветов видел причину падения Константинополя в дурном управлении: в расстройстве государства, недовольстве и нищете войска. Если это и был грех, то против государства. Пересветов умолял Ивана не совершать этого нового, страшного греха.

Идеи Пересветова так новы и ярки, что могут соперничать со страстной риторикой самого царя Ивана. Возможно, многое он усвоил за время долгих странствий по Восточной Европе. Для нас существенно, что в России эти идеи услышали, поняли и разделяли и другие.

"Валаамская беседа" гораздо скромнее по замыслу. Прежде всего она направлена против самого принципа церковной собственности. Эта цель принадлежит к кругу идей Возрождения и Реформации, но именно она выводит на первый план отношения государства и церкви, оставляя саму природу власти на втором плане. Кроме того, написанная духовными лицами "Беседа" более традиционна в своих представлениях. Так, царю подобает быть справедливым, а справедливость его должна смягчаться милосердием: "Милостив человек царь, являющий милость миру и тем уподобляющийся милостивому Богу". Разумеется, Божье милосердие было лишь одним из свойств божественного правосудия. Власть самодержца, за которую русский царь нёс ответ, вручалась ему "праведным и грозным небесным царём, Христом Богом нашим". Здесь перед нами традиционная средневековая грозность, terribilità Христа Вседержителя. В "Валаамской беседе" милостивый царь становился грозным в иной связи. Пересветову грозный царь был нужен, чтобы творить правду, обуздывая знать и искореняя продажность. В "Беседе" от царя тоже требовалась гроза. Здесь она должна была подчинить церковь, отстранить монахов от государственного управления, избавить население от власти церкви и злоупотреблений, которым способствовало её имущество. "Если же в этом временном мире не будет стоять на страже вечная царская гроза, то… люди не покаются и станут слушаться попов". Эта гроза должна была служить многим целям: "Царю… подобает повелеть своей царской и смиренной грозой, чтобы в монастырях и в других местах [люди] бород и усов не брили, не выщипывали, своему званию не изменяли…" и так далее. Мода Возрождения на бритьё и выщипывание волос проникла даже в русские монастыри. Существеннее здесь "смиренная гроза". В ней, по-видимому, выразилась сознательная попытка соединить старое с новым, совместить в одном лице грозного царя и благочестивого православного государя.

Однако это соединение оказалось непрочным. Равновесие между смирением и грозой удержать не удалось, поскольку величайшую угрозу благополучию русского общества автор "Беседы" видел в царской простоте - доверии к другим, в том, чтобы быть "добрым и простым с людьми". Именно это качество приносило гибель и разорение: "И за такие монашеские грехи и за царскую простоту изливает Бог праведный гнев Свой даже на праведных, чтобы одних спасти, а других покарать за то, что погубили души свои".

Теперь можно начать сводить воедино некоторые нити русской мысли эпохи Возрождения. Отчего царское доверие и доброта были так опасны? Зачем царю было править страхом, держать подданных в грозе? Пересветов, как и сам царь Иван, видел причину в порочности знати. Автор "Валаамской беседы" - в порочности духовенства. Общая мысль становится ясна, если вспомнить, например, слова фон Ульфельдта: царь был жесток потому, что подданные его "упрямы, непокорны и склонны ко всяким порокам". И в самом деле, это звучит знакомо. Ведь все мы читали, что "о людях вообще можно сказать, что они неблагодарны, непостоянны, лицемерны, стараются избежать опасности и жадны до наживы… И государь, который положился на одни их слова, не приняв иных мер, погибнет. Дружба, приобретённая за деньги, куплена, но не обеспечена. Прочной её делают величие и благородство духа. Люди с меньшей опаской обижают того, кто добивается их любви, чем того, кто внушает им страх. Любовь держится на узах обязательства, которые себялюбивые люди разрывают всякий раз, когда им это выгодно. Страх держится боязнью наказания, которая… никогда не подводит". Это могло бы быть кратким изложением русской политической мысли, но взято из "Государя" Макиавелли, из главы XVII "О жестокости и милосердии…". Государь должен быть грозным, потому что мысль Возрождения исходила из того, что люди себялюбивы, трусливы и злы. Средневековое упование на Божью благодать в горнем мире ничего не решало в политике мира земного. Для Макиавелли это исходное положение было столь основополагающим и очевидным, что он считал излишним его обсуждать. Но даже если принять его, остаётся вопрос. Зачем правителю хотеть быть грозным, если это понуждает его совершать злые поступки и, будь он христианином, ставит под угрозу спасение его души? Ведь и русский царь Иван, и итальянские деспоты, и западноевропейские короли, и сам Макиавелли были христианами. И снова мысль Ивана Грозного, Пересветова и "Валаамской беседы" можно передать словами Макиавелли: "Знаю, всякий согласится, что государю весьма похвально обладать всеми… качествами, считающимися хорошими. Однако человеческие обстоятельства таковы, что всеми ими обладать и во всём им следовать невозможно. Поэтому государю нужно быть достаточно осмотрительным, чтобы избегать дурной славы тех пороков, которые стоили бы ему государства… И всё же ему не следует бояться дурной славы за те пороки, без которых трудно спасти государство. Если вдуматься, окажется, что есть качества, кажущиеся добродетелями, но ведущие того, кто им следует, к гибели. Есть и такие, которые кажутся пороками, но доставляют ему больше безопасности и благополучия".

Эти выводы занимают центральное место у Макиавелли. Их, в свою очередь, можно свести к следующему, не прибегая к многочисленным примерам из сочинений флорентийского государственного деятеля. Если доброта, христианская добродетель, ведёт к гибели государства и государя, а жестокость, порок, даёт единство, силу и процветание, государь должен избрать жестокость.

Речь идёт об автономии политической мысли Возрождения. Из неё самой не следует ни безнравственность, ни враждебность к христианству. Христианские добродетели не были мишенью Макиавелли. Его целью были сохранение и процветание государства, и цель эта имела самостоятельную ценность, независимо от Бога и спасения отдельного человека. Поэтому у политики была собственная, тоже автономная нравственность, основанная на достижении её высшей цели. Казалось, будто она противоречит традиционной христианской нравственности и подрывает её, лишь потому, что пользовалась теми же словами. Для Макиавелли, однако, нравственность политики и личная христианская нравственность существовали каждая сама по себе. Политика была автономна. Бог и политика принадлежали к совершенно разным мирам, и мерить один мерками другого было бессмысленно. И доброта, и жестокость могли быть как добродетелью, так и пороком. Смешение их политического и христианского смыслов вело к гибели.

Чезаре Борджиа слыл жестоким, но его жестокость навела порядок в Романье, объединила её и водворила в ней мир и верность. Если хорошенько в это вникнуть, окажется, что он был в действительности гораздо милосерднее флорентийцев, которые, боясь прослыть жестокими, допустили разорение Пистойи. Поэтому государю, чтобы сохранить единство и верность своих подданных, не следует бояться обвинений в жестокости. Немногими показательными наказаниями он окажет больше милосердия, чем те, кто по чрезмерной мягкости допускает беспорядки, из которых вырастают кровопролитие и грабёж.

Правителю следовало различать эти два вида нравственности, совершенно независимые друг от друга. Его долг состоял в том, чтобы сосредоточиться на главном в самостоятельном мире политики и управления государством. Макиавелли настаивал: "Поэтому у государя не должно быть иной цели, иной заботы и иного предмета изучения, кроме войны, её устройства и дисциплины".

Мысли Макиавелли, Пересветова и царя Ивана, похоже, совпадают. Крайне маловероятно, чтобы Иван, например, хотя бы слышал имя итальянского философа. И всё же, подобно Макиавелли, царь и Пересветов верили в первенство войска и силы, в необходимость сурового, даже жестокого управления и правосудия. Иными словами, они разделяли представление Возрождения о человеческой природе и свойственное той же эпохе убеждение в самостоятельности таких областей человеческой деятельности, как политика.

Вместе с тем общие исходные посылки воспринимались и оценивались по-разному. Для Макиавелли и итальянской политической мысли Возрождения самостоятельность политики и природа людей были данностью, почти не вызывавшей внутреннего напряжения или беспокойства. Люди себялюбивы и трусливы и потому поступают дурно. Такова действительность этого мира, и Макиавелли делал из неё надлежащие выводы для политики. В значительной степени такова была и позиция Пересветова. Для царя Ивана дело, по-видимому, обстояло сложнее. Он чувствовал и выражал внутреннее напряжение, потому что причину злых поступков людей видел в неизбежной и трагической греховности человека. Обычным, естественным себялюбием для него дело не исчерпывалось.

Понятно, почему царь Иван оставался ближе к традиционному богословию и Средневековью, чем Макиавелли. Средневековое учение о власти продолжало жить в России весь XVI век и ещё долго в XVII, когда в некоторых отношениях достигло своего расцвета при Тишайшем царе Алексее. В то же время сознание греховности и зла, рождавшее чувство внутреннего напряжения и драмы, было свойственно и таким современникам Ивана, как Лютер и Кальвин. Поэтому, возможно, имеет смысл различать склад мысли Северного Возрождения, напряжённо занятого проблемой греха, и южного, итальянского Возрождения. Каковы бы ни были эти различия, можно сказать, что главная наша задача выполнена, поскольку мы показали, что образ грозного правителя принадлежал Возрождению. В России его воплотил Иван Грозный, на родине Возрождения - "Государь" Макиавелли. Мысли самого Макиавелли, Пересветова и автора "Валаамской беседы" можно свести к следующему.

Долг государя - распознать истинную природу людей и, прибегая к страху, пользоваться их себялюбием, слабостью и трусостью и держать эти качества в узде ради собственных самостоятельных политических целей. В рамках этой системы государь не может быть во всём таким, как прочие люди. Он может позволить себе себялюбие, ибо его интересы совпадают с интересами его государства. Слабость, трусость или глупая доброта погубят его, а вместе с ним и государство. Прежде всего, его гроза должна быть рассудительной. "Осмотрительный" - слово, к которому прибегают и Макиавелли, и царь Иван. Государь должен владеть и собой, и подданными.

Остаётся последний вопрос. В образе грозного царя соседствовали рассудительный политический террор и иррациональные, личные, по-человечески чудовищные стороны натуры Ивана - свирепость, невероятная, кощунственная жестокость, мстительность. У Макиавелли ответа на этот вопрос нет. Но если царь Иван и был безумен, то в своём безумии он был не одинок. Близки к нему по времени, хотя и не по месту, были, повторим, Ричард III, Людовик XI, Филипп II и, возможно, прообраз их всех - валашский правитель конца XV века Цепеш, прозванный Дракулой, Драконом. Прежде чем стать вампиром в романе Брэма Стокера XIX века, Цепеш был подобным дракону государем, столетиями жившим в легендах Юго-Восточной Европы как "чудовище жестокости и справедливости". Эта фигура снова и снова появляется и в устном, и в письменном предании, причём всегда с одним и тем же смыслом. Жестокость Дракулы была бесчеловечной, непристойной, но именно невыразимой жестокостью он установил в своём княжестве царство всеобщей справедливости. Так и жил образ Дракулы, сильный своей двойственностью. Жестокость его была чудовищна, и справедливость, которую она породила, была тоже чудовищной, то есть непомерной. В конце XV века легенду о Дракуле одновременно и независимо друг от друга облекли в литературную форму русский посол к венгерскому королю Матвею Корвину Фёдор Курицын, итальянский гуманист при дворе короля Бонфини и немецкий поэт Михаэль Бехайм. Она попала и в сочинения Энеа Сильвио Пикколомини. Можно утверждать, как это делает советский медиевист Лурье в своём блестящем исследовании о Дракуле, что двойственный образ жестокости и справедливости отвечал надеждам людей на то, что в эпоху множества мелких феодальных драконов один великий дракон принесёт справедливость и мир. И всё же почему именно Дракон, чудовище, Цепеш или Иван?

Представления Северного Возрождения позволяют наметить объяснение. В злом мире, где все люди грешны, любой человеческий поступок уже потому, что он человеческий, мог повлечь за собой лишь зло. В этом и состоит трагическая дилемма Гамлета. На неё намекал и царь Иван, когда в споре с князем Курбским ссылался на свою немощную человеческую природу, подвластную "законам естества". Если в человеческих поступках было зло, то трагедия самодержца состояла в том, что его поступки могли оказаться чудовищными как раз потому, что оставались человеческими. И всё же государь должен действовать, а значит, творить зло. Впрочем, сближать царя Ивана Грозного с Гамлетом, пожалуй, значило бы зайти слишком далеко.

И всё-таки чудовищные правители встречались далеко за пределами северной и восточной Европы. В Италии тоже хватало грозных государей, преступавших границы рассудительности, установленные Макиавелли. Среди них Чезаре Борджиа и его отец папа Александр VI, чьи отравления и прочие преступления потрясли даже Италию Возрождения. Сиджизмондо Малатеста по прозванию Чудовище отчаянно изобретал новые кощунства, которые мог бы совершить в прекрасной церкви, выстроенной для него Альберти. А несколько ранее, как рассказывает Буркхардт, Габрино Фондоло, тиран Кремоны, не мог простить себе, что упустил случай всей своей жизни - убить императора Сигизмунда и антипапу Иоанна XXIII. К тому времени, как он сообразил, что мог бы сбросить и императора, и папу с башни своего замка и стяжать бессмертную славу совершенно небывалым преступлением, случай уже ускользнул, и схватить его за чуб было поздно.

Побуждения этих государей различались, по крайней мере на уровне сознательных намерений, и отличались от побуждений Ивана Грозного. И всё же можно указать на общую черту. Она проступает, например, в понятии terribilità, которое у Петрарки связано с представлением о герое. Герой внушал трепет, был terribile, потому что испытывал потребность и имел право жить и действовать за пределами человеческих законов и правил. Петрарка воспринял античное представление о герое, который собственными деяниями превосходит границы человеческого удела и становится божеством, и приложил его к своему времени. В христианском Возрождении обожествление было невозможно и лишено смысла. Его заменой для героя стало бессмертие в вечной славе. Конечно, для Петрарки героем можно было стать во всякой сфере деятельности, но нас занимают следствия его мысли для политики, для правления. У Макиавелли грозный правитель грозен в силу того, что ему надлежит делать как правителю. Из мысли Петрарки следует, что государь грозен и как личность, ибо вышел за пределы человеческого удела и судить его человеческими мерками уже нельзя.

Тем самым у Петрарки ещё по-другому проявилась проблема автономии человека, характерная для склада мысли Возрождения. Государю, человеку политики той эпохи, Петрарка предлагал новую цель - бессмертие через славу. Эта цель давала ещё один нравственный порядок, столь же отличный от традиционного христианского порядка и независимый от него, как и тот, что возник из автономии политики. Вечной славы, какой бы ценой она ни досталась, в конце концов и искали Малатеста и Фондоло. Её же предлагал Пересветов русскому царю Ивану, напоминая о бессмертной славе Августа и Александра Македонского. И, если верить Даниилу Принцу, Иван ощущал её притягательность, ведь тираном его делала "страсть к властвованию".

Разумеется, мало кто из мыслителей Возрождения любил или одобрял тиранию. Петрарка, сам увенчанный лавровым венком, видел высшее воплощение обожествления в поэте. Обожествлённый своим гением поэт порождал нравственные или душевные противоречия, но его дар не завораживал так, как завораживала и завораживает власть. Трудность с человеком политики, с государем, состояла в том, что он часто стремился и должен был стремиться к идеалу terribilità грозными средствами. С одной стороны, можно было осуждать преступления государя, и их осуждали. С другой, в своём качестве terribile он вырывался за рамки человеческой нравственности и воплощал человеческий идеал, который поневоле вызывал восхищение. Поэтому чудовищный правитель вызывал у образованных людей своей эпохи любопытно двойственное отношение, и это многое говорит об атмосфере, в которой жили такие государи. Дракуле не выносят безоговорочного приговора. В нём видят чудовище жестокости и справедливости. Первым к этой теме обратился в XIV веке Альбертино Муссато. В своей трагедии "Эццеринида" он представил Эццелино да Романо как гения зла, сознающего, что он делает, но прежде всего всё-таки гения - фигуру нечеловеческого, исполинского масштаба. Ближе к нашей теме английский учёный и протестант Джайлс Флетчер. Его сочинение "О государстве Русском" считается лучшим описанием России конца XVI века. Он осуждал русские нравы, варварство, веру и образ правления. Тирания Ивана Грозного зашла так далеко, что Флетчер в 1588 году предсказал гражданскую войну, разразившуюся пятнадцать лет спустя. Во вступлении к своему труду, обращённом к королеве Елизавете, он прославлял справедливость её правления, противопоставляя её ужасам тирании. Однако тот же Флетчер написал поэму "Восшествие Ричарда Третьего на престол, им самим описанное", в которой Ричард рассказывает свою историю, повествует об успехах, преступлениях и поражениях, а заканчивает такими стихами:

Nor speake I now, as if I did repent, 
Unlesse for this a crowne I bought so cheap. 
For meaner things men wittes and lives have spent, 
Which blood have sowne, and crowns could never reap. 
Live Richard long, the honour of thy name, 
And scorne all such, as doe thy fortune blame.
Thus have I told, how I a crowne did win, 
Which now torments me, that I cannot sleep 
Where I doe end, my sorrow did beigin, 
Because I got which long I could not keep. 
My verse is harsh, yet (reader) doe not frowne, 
I wore no garland, but a golden Crowne.

Не думайте, что я заговорил с раскаяньем,
Разве лишь в том, что дёшево купил корону.
За меньшее свой ум и жизнь тратили люди,
Сеяли кровь, а корон так и не пожали.
Живи же долго, Ричард, во славу имени своего,
И презирай всех, кто хулит твою судьбу.
Вот я и рассказал, как завоевал корону,
Что ныне мучит так, что я не знаю сна.
Где я кончаю, там началась моя печаль,
Ибо я добыл то, чего надолго удержать не мог.
Суров мой стих, но ты, читатель, не хмурься.
Мне голову венчал не лавр, а золотой венец.

Флетчер, несомненно, не любил тиранов за то, что они преступали человеческие и божественные законы. Но разве не в самом нарушении этих законов заключалась отличительная черта героя, внушающего трепет? Ричарду Флетчера, тирану и узурпатору, свойственны все эти черты. Человеческое безумие подозрительности, презрение к людям, одержимость славой, высокомерие того, кто стоит один. Бессмертие уже в пределах досягаемости, жалость и суд над ним бессильны. Он бросал этот вызов всему миру и особенно поэтам, носившим всего лишь лавровые венки.

Итак, я полагаю, что в Иване Грозном как государе эпохи Возрождения отразилось характерное для этой эпохи соединение двух течений мысли и чувства. Первое - представление о государе, грозном в силу своей роли правителя, который жестоким террором обеспечивает справедливость и порядок в мире слабых и злых людей, в пору становления сильных централизованных монархий. Второе - идеал свободной личности, внушающей трепет, независимой от прежних норм, стоящей выше человеческого закона и не связанной божественным законом. В её мире любое средство достижения бессмертия можно было обдумать и пустить в ход. Но соединение этих начал было взрывоопасным, ибо в нём автономия политики сливалась с автономией личности. В одном и том же человеке оно узаконивало и абсолютную политическую власть, ограниченную лишь его собственными интересами, и ничем не стеснённую личность, осуществляющую себя, переступая все человеческие пределы. Результат нередко был и внушающим трепет, и чудовищным.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Михаил Чернявский. Иван Грозный как государь эпохи Возрождения

Американский историк русского происхождения Михаил Чернявский (Michael Cherniavsky) посвятил образу и политической идеологии Ивана IV ряд фу...